Мири Яникова

Шауль Черниховский. "И повсюду свет лежит"



Стихи Шауля Черниховского в переводах Мири Яниковой

Неисполненные просьбы



Шауль Черниховский был ровесником и другом Хаима Нахмана Бялика. Можно сказать, что они вместе, как бы с разных сторон, восстанавливали и создавали новую поэзию на обновленном иврите. Они делали это по-разному, потому что имели разный багаж, обусловленный воспитанием: Бялик получил традиционное воспитание, Черниховский же происходил из светской еврейской семьи. Они были знакомы еще в Одессе, и их дружба продолжилась в Тель-Авиве. Они были разными, но получилось так, что они оба поддержали с двух сторон древо возрождавшейся ивритской поэзии, и оба оказались ей необходимы.

Шауль Черниховский не удостоился такой пышной встречи по прибытии в Эрец Исраэль, как в свое время Бялик, но несколько статей в прессе об этом событии все же появилось. Союз писателей также устроил в его честь литературный вечер, на котором Итамар Бен-Ави - "первый ивритский ребенок", сын Элиэзера Бен-Иегуды, - рассказал о том, какое впечатление произвело на него еще в детстве творчество Черниховского. Он утверждал, что нашел в его стихах все, чего требовалось его душе от поэзии на иврите. Но при этом, сказал он, у него есть к Черниховскому две просьбы: во-первых, поменять ашкеназское произношение на сефардское, и во-вторых, "ивритизировать" свою фамилию.

Хаим Нахман Бялик ответил на это выступление с иронией: может быть, предложил он, стоит также посоветовать Черниховскому писать свои стихи латиницей… Но бяликовская ирония в этом случае была горькой иронией. Разница между ашкеназскими и сефардским произношением, наверняка, была тем, что не давало Бялику спать по ночам. Главное, чем отличался "ашкеназит" от "сфарадита", была разница в ударении - "ашкеназы" его делали в основном на первом слоге, "сефарды" - на втором. Для уже готового стихотворения, написанного в ашкеназском ритме, прочтение в сефардском ритме его уничтожало. Это было понятно не всем, но поэтам это было более чем понятно. Бялик уже видел, как его стихи, написанные в ашкеназском произношении обычным хореем ("Крыльями меня накроешь, станешь матерью, сестрою…") - становились чем-то совершенно иным, когда их превращали в популярные песни, исполняемые на современном, "сефардском" иврите… Возможно, отчаяние от этого, от потери ритма, от потери поэзии, - было тем, что затормозило его поэтическое творчество в этот период. Можно было перейти на "сфарадит". Но Бялик предпочел просто замолчать.

Шауль Черниховский, однако, сообщил потом в кулуарах одному из своих друзей, что он не согласен с Бяликом в том, что нужно оставаться до конца верным ашкеназскому произношению, даже если ты к нему так сильно привык. Если в Эрец Исраэль говорят на "сфарадите", то поэты должны считаться с этим. Примерно через год он опубликовал в "Мознаим" перевод стихотворения Гете на иврит в сефардском произношении. Таким образом, он все же послушался совета "первого ивритского ребенка", над которым иронизировал Бялик.

"Где-то есть страна..."



Шауль Черниховский, в отличие от Бялика, рос в русскоязычной семье и получил светское образование. Он родился в 1875 году в Михайловке Таврической губернии. Начав изучать иврит семи лет отроду, он настолько вдохновился им, что уже в десятилетнем возрасте стал писать на нем рифмованные строчки, "потому что на иврите тоже должны быть стихи". Он закончил светскую начальную еврейскую школу с обучением на русском языке, затем еврейское коммерческое училище в Одессе (в котором изучал немецкий, французский и английский языки), затем он учил медицину в университетах Гейдельберга и Лозанны, между делом самостоятельно освоив итальянский, греческий и латынь. После получения степени доктора медицины он работал в разных местах земским врачом.


Вот одно из ранних стихотворений Шауля Черниховского:


Во сне - поющий соловей

И причитанья в водных струях,

Игра теней в глуби аллей

И губ горящих поцелуи.


Во сне моем - небесный зрак,

Он больше, он прекрасней, ближе,

Его целует свет и мрак,

И в нем весь космос я увижу.


(перевод Мири Яниковой)


В начале двадцатых годов, живя в Одессе, он вошел в список двенадцати еврейских литераторов, для которых Бялик, при помощи Горького, добился разрешения на выезд за пределы Советского Союза. В 1922 году Черниховский выезжает в Стамбул и, задержавшись там, пытается найти работу врача в Палестине. Ему это не удается, и тогда он отправляется в Берлин. В 1925 году он приезжает в Эрец Исраэль, чтобы создать "Маген Давид Адом", но натыкается на сопротивление мандатных властей. Параллельно он опять безуспешно пытается получить место в больнице Хадасса в Иерусалиме. Его желанием было - зарабатывать врачебной практикой, а не жить в Эрец Исраэль в качестве "литератора". Он опять вынужденно возвращается в Берлин. И только в 1931 году, когда он получит работу редактора словаря медицинских терминов и, в результате стараний своих друзей, также и должность школьного врача, он сможет репатриироваться.

В первый свой год в Берлине, снедаемый тоской о Сионе, уже будучи автором множества стихов, идиллий, переводов, и уже являясь классиком ивритской поэзии, он вдруг пишет эти ясные, простые, детские, залитые солнцем строчки:


Где-то есть страна,

Солнце залита.

Где эта страна,

Где же радость та?

Где-то есть страна,

Там, где семь столбов,

Семь планет взирают

Из-за всех холмов

Где эта страна,

Звезды и холмы,

Кто подскажет, верный ли

Путь избрали мы?


Мы уже прошли

Горы и моря,

И уже ушли

Наши силы зря.

Как же мы ошиблись!

На краю земли

Ту страну под солнцем мы

Так и не нашли.

Вдруг ее и нет,

Свет ее погас,

Может, Бог туда

Не направил нас?


Каждое желанье

Сбудется вполне,

Рабби Акива, рабби,

Встретит нас в стране.

Здравствуй, здравствуй, рабби

Как живется тут?

Святые Маккавеи -

Как они живут?

И ответит рабби

На вопрос простой:

Весь народ - святые,

Ты и сам святой.


Где-то есть страна,

Солнце, семь планет.

Где ж эта страна,

Где же этот свет?


(перевод Мири Яниковой)


А в 1933 году, уже в Тель-Авиве, появится другое его стихотворение о той же самой залитой солнцем стране:


Родина, моя земля!

Валуны под снегом,

Тучные стада в полях,

Золотая нега.

Вот остатки крепостей,

Крыши крыты глиной,

Древний город опустел,

И вокруг маслины.


Ты - наследие мое!

Пальмовые своды,

За оградою жилье,

Ручеек безводный,

Апельсинов аромат,

Песня нарастает,

Дюны у воды стоят,

Тень сикимор тает.


На Синае дан ты мне, -

Этот звездный праздник,

Напускной хамсина гнев,

Сонный виноградник,

Дом забытый под листвой

И руины всюду,

Вдалеке шакалов вой,

Синей ночи чудо.


Милая моя земля!

Старая криница,

Куст терновника в полях,

В поднебесье птица,

Средь цветов тропа бежит,

Вот пески, пустыни,

И повсюду свет лежит,

Всюду море сини.


(перевод Мири Яниковой)

Дающий имена



В отличие от других поэтов своего времени, которые вышли из ешив и были знакомы с древними источниками, Черниховский постиг иврит тем же способом, каким учат любой новый язык. Как Адаму в раю, ему пришлось давать названия каждому еще не названному зверю и растению - ведь в источниках этих названий не существовало.


…Молча внемлю звукам леса я, Адама сын немой:

Чуждый миру их, иду я одинокою тропой.

О, когда б цветов и злаков речь могла мне быть слышна,

И вела б со мной беседу благовонная сосна!

Верно, есть, кто понимает говор листьев, шопот вод,

С недозрелой земляникой речи грустные ведет;

Кто целует, сострадая, расщепленный ствол сосны,

Кто поймет качанье дуба, шопот ветра, плеск волны;

Верно, есть, с кем чарой ночи рад делиться скромный гриб,

Кто играет с водолюбом, что к пузырикам прилип.

Кто с улыбкой умиленья смотрит на гнездо дроздов,

Глупой ящерице кличет: "Тише, берегись врагов!"

Есть же кто-нибудь, кто в скорби на себе одежды рвет,

Слыша, как топор по лесу с тяжким топотом идет!

Есть же холм уединенный духов и лесных дриад,

Где волшебным, властным словом чародеи ворожат.

Верно, есть в глубокой чаще, весь в морщинах, царь лесной, -

Словно дуба векового ствол, расколотый грозой;

На его густые кудри солнце льет лучи, чтоб жечь

Этот мох зелено-серый, ниспадающий до плеч;

Борода его - по пояс, мрачен взор из-под бровей,

Словно сумрака лесного темный взгляд из-за ветвей...

Верно, есть меж тонких сосен легкий замок тишины,

Сладкий всем, кого томили жизни тягостные сны...


(перевод Владислава Ходасевича)


Когда искали кандидата на должность составителя "Словаря медицинских и естественно-научных терминов", Шауль Черниховский, обладавший, наряду с медицинским образованием, поэтическим чутьем и свободным пространством для творчества в своей душе, оказался идеальным кандидатом для выполнения этой огромной работы.

Шауль Черниховский перевел на иврит "Илиаду" и "Одиссею". Он создал удивительный союз языка иврит и прежде никогда и никем не опробованного на нем, "чуждого" ему ритма - гекзаметра. Затем другие поэты, - например, Яаков Фихман, - подхватили это начинание.

Черниховский дарит ивритскому читателю мифы, историю и классику других народов. Его переводы воспроизводят ритм подлинника. Среди них "Слово о полку Игореве", эпос о Гильгамеше, стихи Анакреона, "Пир" Платона, "Макбет" и "Двенадцатая ночь" Шекспира, "Эванджелина" Г. Лонгфелло, "Рейнеке-Лис" И.В. Гете.

Его "пантеизм" и "язычество" (особенно ему не могли простить стихотворения "У статуи Аполлона", да и многое другое тоже) привели к тому, что к его имени стали добавлять слово "пресловутый". Его женитьба на христианке Марии фон Гозиас-Горбацевич еще более подлила масла в огонь. Шауль Черниховский, обладатель диплома врача, для которого возможность репатриации в Эрец Исраэль была обусловлена получением работы, натыкался на препятствия, которые неизменно ставили на его пути те люди, для которых он был "пресловутым".

Жизнь местечка в жанре идиллии



Черниховский написал несколько великолепных "идиллий" - он сам разработал этот жанр на иврите - в которых именно в "идиллическом" виде предстает жизнь еврейских местечек. Они были необычны для читателя, который на всем протяжении длинного повествовании как бы ожидал подвоха, плохого конца, боялся, что вот-вот посреди еврейской свадьбы раздастся вдали гиканье толпы погромщиков… Но оно не раздается! Свадьба заканчивается разъездом довольных гостей. В другой "идиллии" точно так же "идиллически" завершается празднование обряда обрезания. Правда, в третьей - процесс изготовления вареников все же был прерван письмом, принесшим плохие вести…

Черниховский не хотел писать ни на одном языке, кроме иврита. Однажды Максим Горький попросил его самостоятельно перевести на русский язык его идиллию "Свадьба Эльки". Черниховский очень мягко и вежливо отказался от этой миссии. Перевод его идиллий и некоторых других стихотворений был сделан позже Владиславом Ходасевичем:


…Мальчик, лет десяти, вестовой, - во дворе Мордехая.

Волосы всклочены густо; рубаха расстегнута; ноги

Голыми пятками бьют по бокам проворной кобылки.

"Едут! - кричит вестовой, - на семи подводах!" Тотчас же

В десять мужицких подвод, припасенных заранее, люди

Быстро садятся, толкаясь, подводы битком наполняя.

Громко кричит Мордехай: "Музыканты, сюда! Музыканты!

Сваты! Где сваты? Скорее! А выпивка есть? А закуска?

Девушки! Ну же! Проворней!... Извозчики! Трогай!..." - И разом

Десять мужицких подвод за ворота несутся со свистом,

Гомоном, топотом, гиком и щелканьем. Вот уж

Быстро одна за другой понеслись, обгоняя, помчались.

Спереди - псы со дворов, позади - непроглядная туча

Пыли. Подводы несутся встречать жениха дорогого.

В двух примерно верстах от Подовки, вдали от дороги,

Грустно средь ровного поля маячит курган одинокий,

Чахлой травою поросший. И траву его покрывает

Легкая серая пыль, а ветры землей засыпают.

Изредка бледный ячмеив да колосья залетной пшеницы,

Выжжены солнцем степным, в траве попадаются.

Мнится, Будто состарилась тут и трава - и печально, уныло

В ней седина показалась от долгой тоски по былому,

По поколеньям былым, что промчались, как вешние воды,

И не осталось от них ни следа, ни рассказа, ни песни.

Что же ты, старый курган? И о чем ты над степью тоскуешь?

Кто же насыпал тебя высоким таким и широким.

Что ты за тайну хранишь? Где те, что тебя насылали?

Сном позабылись они, и сами всем светом забыты.

"Царской могилой" зовется курган и к нему-то с дороги

Реб Мордехай и свернул, родню жениха поджидая.

Шумной, веселой гурьбой на курган побежали девицы,

Споря, кто раньше взберется. За ними степенно, неспешно,

Не забывая девиц понукать, подзадоривать шуткой,

Шли старики, отдуваясь. Взошли на вершину кургана,

Стали - и дикая ширь степная пред ними открылась

В грозной своей наготе, опаленная пламенем солнца.

С самых древних времен, со времен мирозданья, над степью

Дивная стелется тишь, пред которою речь умолкает.

Нет границ тишине, и нет предела простору,

Только объятья небес вдалеке замыкают пространство.

Пыль задымилась над шляхом, вставала, росла, приближалась.

Вот уже в ней показались летящие быстро повозки,

Вот уже стали видны в повозках сидящие люди,

Вот повернули к кургану, все ближе и ближе. Капелла

Встречный грянула марш. Замахали, задвигались шумно

Те, что стоят на кургане, и те, что подъехали в бричках.

Свата приветствует сват, родные родных обнимают.

"Мазел-тов! Здравствуй, жених!" "Эй, мазел-тов! Здравствуйте, сваты".

Уж у подножья кургана разложена пестрая скатерть;

Вот уже солнечный луч купается в золоте винном;

Вот уж его теплота касается коржиков пухлых,

Булок, кусочков мацы, крендельков и других угощений,

Звонкой стеклянной посуды, серебряных круглых подносов...

Весело сваты друг другу кричат: "На здоровье! Лехаим!"

Пьют и едят старики, а за ними, жеманясь, девицы.

Как принялись за вино - не отстали, покуда ни капли

Больше его не осталось в посуде. Но только, пожалуй,

В нем и нужда миновала: без выпивки весело было.

Кончили все это пеньем, объятьями, радостным шумом.

Вот и целуются двое: товарищи с самого детства,

Вместе когда-то росли, и один их мучил меламед20.

Рады друг другу они: "Ты, Яков, с чего поседел-то?"

- "Сам ты с чего облысел?" - "Как дела?" - "А твои как делишки?"

- "Сколько детей у тебя?" - "А, ей-Богу же, разве я знаю?

Двое с матерью спят, один - со мной на кровати,

На оттоманке один, а другие ложатся вповалку:

Как же я их сосчитаю?.." - "Вот дурень!"... Вдруг - танцы. "Скорее!"

И принялись танцевать под музыку славной капеллы,

Весело ей подпевая. Плясали с большим оживленьем,

Впрочем, - мужчины одни. Девицы на них возроптали,

Стали со сватами спорить. Тогда и для них музыканты

Бойкую дернули польку - и девушки тоже плясали.

Не были так же забыты извозчики: возле подводы

Сели они и сердца услаждали закуской и водкой.

Вздумал потом Мордехай послать мальчугана в Подовку,

Чтобы привез он вина, но ему не позволили. Снова

Стали садиться в подводы, чтоб ехать в Подовку, однако

Спутали все экипажи, и каждый как сел, так и ехал.

Мчались во всю, торопили извозчиков, громко кричали.

Их лошадей погоняя, махая кнутами, стараясь

Между возниц возбудить благородное соревнование.

Перекликались, шутили, кричали ура, баловалась,

Много тут было забавы и много приятного сердцу.

Так-то семья Мордехая встречала приехавших сватов.

Дом Мордехая кипел, как котел на огне, и ворота

Не запирались весь день - все новые гости являлись;

Этот - туда, тот - сюда, толкутся, приходят, уходят...

Сущая ярмарка, право!... Когда же, совсем уж под

Сальные свечи зажглись в большой Мордехаевой хате

Снова туда собрались и друзья, и родные, и сваты

Вновь закипело веселье; уселись в углу музыканты;

Задумали было девицы опять танцевать - да не вышло,

Сваты теперь одолели, отбили у них музыкантов:

"Нынче капелла за нами!" - И вот, до полуночи самой

Музыка им исполняла напевы хазанов21, отрывки

Опер, румынские песни... И все веселились и пили,

Сердце свое услаждая. Потом старики утомились

И разошлись во свояси: вздремнуть, отдохнуть. А девицы

Только остались одни - уже подруга схватила подругу,

Пара за парой пошла - и целую ночь танцевали.

То угощались, болтая, то снова и снова плясали

А на столе красовались и сласти, и мед, и печенье,

Вплоть до коржиков пухлых, посыпанных сахарной пудрой.

И танцевали они, пока петухи не пропели:

"Третья стража идет! Скорей по постелям, Израиль!"


(перевод Владислава Ходасевича)

"Гнев" и "буря"



В тот период, когда он жил в Тель-Авиве, Шауль Черниховский навещал Бялика каждую субботу. Когда он переехал в Иерусалим, он заходил к нему при каждом своем приезде в Тель-Авив. Их беседы о состоянии ивритской литературы были насущной потребностью для них обоих.

К шестидесятилетию Бялика Черниховский написал большую статью, в которой, в частности, рассуждал о том, почему поэты, достигнув определенного возраста, перестают писать стихи. "Мы были молоды, очень молоды. Наши учителя-поэты не давали достаточного удовлетворения нашим сердцам. То поколение совсем не видело того, что было дорого для молодых. Они ничего не хотели знать о древних еврейских героях. Они верили всем сердцем, что наш народ всегда был бедным, смиренным, склоненным над старыми книгами. И тогда пришел Хаим Нахман Бялик. В каждом его слове нельзя было не почувствовать и не узнать глубокую связь с народом, не разглядеть великое черпание из главного источника, из глубин… Народ понял его сразу. Среди нас, среди всех тех, кто взывал к "музам", не было ни одного, кто посмел бы обратить свою молитву к Шхине. Он единственный сделал это, и Шхина простерла над ним свои крылья. Из прекрасного далека мы хотели принести великий свет, который нашли там, и с этим мы пришли к народу, а он, Хаим Нахман Бялик, вышел из глубин народа, и его сердце бьется в гармонии с сердцем народа".

Жаботинский определял сущность поэзии Бялика как "гнев", в то время как стихи Черниховского, по его мнению, несли в себе "бурю". "Песни гнева", по его мнению, учили нас ненавидеть униженность народа, в сравнении с его возвышенным прошлым, в то время как "буря" Черниховского была положительным началом, готовым "взорваться" в любых условиях. "Шауль Черниховский получил свыше тот прекрасный дар, которого, по словам Бернарда Шоу, удостаивается лишь один из тысяч - дар нормального видения".

Однажды Хаим Нахман Бялик сказал своему другу Бен-Циону Кацу: "Я люблю Пушкина, и я люблю Черниховского, потому что в нем есть очень много от Пушкина". Бен-Авигдору, владельцу издательства "Тушия", Бялик говорил, что Черниховский - самый лучший ивритский поэт, лучший, чем он сам.

Не удивительно, что "первый ивритский ребенок" Итамар Бен-Ави нашел у Черниховского "все, чего требовалось душе от поэзии на иврите". Черниховский - "Пушкин" иврита, который, как и тот, раскрывает перед читателем все возможности языка, на котором творит.

После смерти Бялика никто не смог занять его место в качестве духовного лидера ишува. Но его место как первого поэта ишува занял Шауль Черниховский, и не было больше ни одного равнозначного ему претендента на эту почетную, хоть и символическую, должность. Черниховский также был избран на еще одну почетную должность, уже официальную, которая освободилась после смерти Бялика - он стал "почетным гражданином" города Тель-Авива.

"Счастливая Подовка"



Сильно в тот день заспались евреи в счастливой Подовке.

Встали поздненько, а вставши, бродили сонливо и вяло,

Точно осенние мухи, которых морозом хватило,

И неподвижно они повисают на стенках и стеклах.

Грустно стоял балаган опустелый. Мальчишки копались

В грудах вчерашнего сору. Одни лишь девицы порхали

Из дому в дом, от подруги к подруге. Порой заходили

К Эльке они посмотреть, к лицу ли парик ей. Капелла

Тоже явилась попозже, и с нею бадхан. Инструменты

Были настроены. Тут полилась безутешным напевом

Чудная, нежная песня - печальная "Песня разлуки".

Все собралися в кружок: Мордехая служанки и слуги,

Скромницы Эльки подружки, зашедшие в эту минуту.

Слезы стояли в глазах: уж очень красивая песня.

Вновь получила капелла вино, угощенье, закуску,

Села в готовую бричку и стала усердно прощаться,

Очень довольная всем, потому что немалую плату

Ей заплатил Мордехай, не обидели также и гости.

(Хоть и сказал Мордехай, что на нем все расходы за танцы,

Гости однако желали платить хотя бы за фрейлехс,

Ибо приятно же слышать, как Мазик рычит, что такой-то,

Сын такого-то рабби, вельможа, богач знаменитый,

Нанял и платит за фрейлехс для всех именитых евреев).

Свистнул возница, рванули ретивые кони, помчался

С лаем обшмыганный Зорик, и тень побежала за бричкой.

Солнце полудня стояло средь синего неба, на землю

Ярко струило свой блеск, собираясь склониться на запад.

Вскоре накрыли на стол в Мордехаевой зале просторной.

Сели к столу молодые с ближайшими только друзьями.

Элька была в парике и сидела с достоинством, словно

Много уж лет пребывала в замужестве. Слушала важно,

Важно сама говорила, как людям степенным пристало,

Только на щечках ее румяные розы пылали.

Впрочем, несколько лет парик ей как будто прибавил.

С радостью сваты глядели на юную пару. Былое

Припоминали они, говорили друг с другом о прошлом.

Чуждое всякого шума кругом разливалось веселье.

Тихо тот день проходил, и вечер прошел молчаливо.

Было совсем уж темно, как сошлись Мордехаевы гости

Вновь за обильным столом, уставленным яствами тесно.

Начали с шуток, острот, а кончили шумным весельем -

И до полуночи так засиделись. Одни лишь девицы

Разом куда-то исчезли: уж их по домам разослали,

Ибо иссякла мука, припасенная к свадьбе, и хлеба

Не было больше, - и значит, на разные вкусные вещи

Шесть с половиной мешков Мордехаем истрачено было.

Стали в четверг по домам разъезжаться: пора. Большинство же,

Впрочем, остались еще до исхода "веселой субботы".

Много веселия было тогда в Мордехаевом доме.

Весело дни проходили и краткие ночи. В субботу

Шествием важным и чинным вели молодых в синагогу.

Там молодого почтили торжественным вызовом к Торе35.

Не был забыт Мордехай: за него особливо молились,

И Мордехай с молодым пожелали пожертвовать много

В пользу своей синагоги - к немалому счастию клира.

Сватьи же скромницу Эльку с парадом вели в синагогу,

Там усадили ее на место старухи-раввинши;

Молча сидела она, не молясь, - и сияла, как солнце36.

Снова большой балаган наполнился шумом и гамом,

Снова большие столы, скатертями накрыли; подносы

Ставили с разной едой, и блюда, и тарелки с закуской.

Много тут пряников было, и разных печений, и водки,

Ибо с вечерней молитвы в тот день прихожане Подовки

Не разбрелись, как всегда, по домам, - а зашли к Мордехаю:

Женщины, дети, мужчины - вся община в полном составе.

Быстро вечерние тени сгустились и мир полонили,

Темную ночь навели; во дворе Мордехая возницы

Ждут запоздалых гостей, но те не спешат разъезжаться,

Ждут "прощального борща" - и борщ закипает в кастрюлях,

Распространяя, вокруг благовонный, наваристый запах.

Тихо прохладная ночь мировой проходила пустыней,

Тихо все было вокруг, лишь долго над темною степью

Слышался топот коней и скрип дребезжащих повозок:

То по домам возвращались усталые гости и сваты.

Так-то справляли в Подовке веселую, славную свадьбу,

Так выдавали там Эльку, разумную дочь Мордехая.


(перевод Владислава Ходасевича)


Черниховскому-"язычнику", обогатившему этим "язычеством" язык иврит, не затронув при этом его святости; Черниховскому-врачу, которому не давали работать врачом те, кого чрезмерно коробило от его воли к жизни, бьющейся сквозь строки его стихов; Черниховскому-поэту, долго и безуспешно стремившемуся достичь своей любимой и заранее воспетой им Земли, - этому самому "пресловутому" Черниховскому удалось, несмотря ни на что, прожить всю жизнь в той самой своей "счастливой Подовке".


Стихи Шауля Черниховского в переводах Мири Яниковой


© Netzah.org